Беларусские власти 13 декабря 2025 года выдворили в Украину более сотни беларусских политзаключенных. Среди них была и Виктория Кульша — которой четыре раза добавляли срок, а к освобождению женщины призывали эксперты ООН. Объемное интервью с ней опубликовало издание «Новы Час», беседовала бывшая сокамерница — журналистка Ольга Класковская. Приводим избранные фрагменты их разговора.
Летом 2020 года Виктория Кульша стала одним из администраторов дорожного чата в телеграме «Водители 97%», где обсуждали новости и протесты. Осенью того же года администраторов чата задержали, их обвинили в организации и подготовке грубого нарушения порядка. Анна Вишняк, Денис Гутин и Виктория Кульша в 2021 году были осуждены на 2,5 года колонии. Татьяна Шкробот получила три года «домашней химии».
На свободу Кульша должна была выйти еще осенью 2022 года, но в колонии ей четыре раза добавляли срок — по обвинению в злостном неповиновении администрации колонии (статья 411 УК).
Вбрасывали за Лукашенко
С 2007 года Кульша работала инженеркой по безопасности труда в крупной компании, не раз была «членом комиссий по выборам так называемого президента», в местные Советы депутатов и проведению референдума:
«Я считаю, что за решеткой на меня в том числе давили за якобы измену режиму. Я много лет была по ту сторону баррикад, а в двадцатом присоединилась к протестам. Конечно, власти имели особый зуб на меня».
Виктория говорит, что алгоритм фальсификации выборов был всегда одинаков — в основном это было подбрасывание нужного количества бюллетеней:
«Это была рабочая схема, которая никогда не давала сбоев. Нас либо вывозили из здания, либо когда на участке, расположенном в школе, не было избирателей, мы ставили в необходимых графах птички или крестики и подбрасывали это все в урну. Большими кипами. Мы всегда имели большой запас бюллетеней.
По большому счету, не имело особого значения, напротив чьей фамилии поставлена птичка, так как подсчет голосов происходил исключительно членами комиссии, без допуска к столу со стопками независимых наблюдателей. Даже когда в бумаге стоял знак напротив другой фамилии, мы просто переводили бюллетень в стопку за Лукашенко, и после происходил общий подсчет голосов. Доказать фальсификацию в этом случае было невозможно, потому что об этом знали только мы».
По ее словам, фальсификациям никакие члены комиссии не сопротивлялись:
«Нет, никогда. Никто не задумывался над этим, не говоря уже о том, чтобы оспаривать. Мы не воспринимали это как нарушение. Лично я на тот момент попросту не видела других кандидатов, достойных президентского поста, кроме Лукашенко. Система довольно серьезно нас обрабатывала в плане пропаганды, но принуждения не было. Мы это делали добровольно. И причем не за какие-то там большие деньги, ведь плата за участие была номинальной, а за идею. Мы искренне верили, „что если не Лукашенко, то кто?“
Накануне выборов в местные Советы депутатов сверху приходило распоряжение, кто из кандидатов не должен победить. То есть выборы происходили еще до начала кампании. Нам также говорили, какое количество голосов должно быть проставлено в протоколах за того или иного кандидата».
Все изменилось в 2020 году:
«Я поняла, что в Беларуси жизнь не только не улучшается, а катится в обратную сторону, идет сплошной регресс. На примере себя, как матери, что одна воспитывает ребенка, я осмыслила, что в стране не работают ни законы, ни какие-то социальные гарантии и что дальше будет только хуже. Мне стало страшно. У любого государства, у наших детей и внуков должно быть будущее.
Я видела, как ухудшается и экономическое положение страны, начала понимать, что пропагандистские нарративы о „процветающей Беларуси“ — это ложь и весь наш „расцвет“ — это обеспечение благополучия одной семейки.
Сверлила мысль: „Надо что-то менять“. Я понимала, что в двадцатом году снова будут фальсификации, что ничего не изменится, и это побудило к какому-то внутреннему протесту».
«Крот», заключение, смерть отца
Кульша подключилась к протестам против фальсификации президентских выборов в августе 2020 года. А осенью, с ее слов, была задержана и пошла на сотрудничество с ГУБОПиК МВД одна из админов того самого чата «Водители 97%». Так идентифицировали других причастных.
Викторию задержали 4 ноября 2020 года в ее квартире:
«Потом была попытка снять покаянное видео, но я категорически отказалась. Как и подписывать протокол. Просто порвала его. После меня повезли в Генпрокуратуру, где выяснилось, что уголовное дело против меня было возбуждено генпрокурором Шведом.
После было Московское РУВД с личным досмотром и ИВС на Окрестина. В последнем несколько суток держали в одиночке — без матраса и постельного белья. Дней через девять забросили на Володарку».
К тому времени Кульше уже вменяли под десяток статей Уголовного кодекса, включая незаконный оборот наркотиков и угон. К февралю осталось только обвинение по «народной» статье 342 (Организация и активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок). Как и многих политзаключенных, женщину держали в холодных карцерах. Уже в жодинском СИЗО у нее в основном была одна претензия — что не отдавали письма:
«Ну, и, конечно, не могу простить их поведения, когда умер мой папа.
Его не стало 16 февраля 2021 года. Родственники звонили тогдашнему начальнику Володарки Цедрику, попросили отпустить меня под конвоем на прощание. На следующий день прислали телеграмму — но опять тишина…
И только 26 февраля, в мой день рождения, меня вызвали в кабинет и сообщили: „У нас для вас неприятные новости. Ваш папа умер“».
Бравые офицеры и женские трусы
В гомельскую колонию Викторию этапировали в августе 2021 года:
«Там мне сразу дали понять, что „все плохо“. Начальник оперативной части сказал мне менять жизненные приоритеты и пересмотреть свою жизненную позицию. Добавил, что как здесь буду сидеть, зависит исключительно от моих действий, мыслей, высказываний и так далее.
В карантине мне предложили признать вину и написать прошение о помиловании. На тот момент я это предложение просто высмеяла и назвала его оскорбительным.
На „жилой зоне“ пробыла очень мало, так как вскоре попала в ШИЗО (штрафной изолятор. — Прим. ред.), откуда уже, к сожалению, в отряд не вернулась. Долго не могла понять, почему я здесь и какие ко мне претензии. Не могла понять, почему Полина Шарендо-Панасюк, а потом я стали для тюремщиков какими-то мишенями для издевательств».
По словам женщины, она справлялась с холодом в ШИЗО, так как по сравнению с жодинским карцером это еще можно было терпеть. Но вставать ночью и делать упражнения ей не позволяли, приказывали «лежать на спальном месте». После было три месяца помещения камерного типа (ПКТ). А когда Виктория вышла, то ее заставили носить ящики с ее же вещами, а потом дали еще полгода ПКТ:
«Уровень офицеров. Они там все интересуются нижним женским бельем. У них это какой-то фетиш. Мне этого не понять. Кстати, в ИК-24 в Заречье тюремщики точно такие же в этом плане. И если женщины-контролеры при обыске какое-то любопытство к трусам не проявляют, то оперативники обязательно будут их крутить в руках, рассматривать на просвет и так далее».
Вскоре против политзаключенной возбудили первое уголовное дело по ст. 411 УК за «злостное неповиновение» администрации:
«Этим делом занималась следователь Кристина Рухло. Молодая, наглая. Вела себя свысока, не выбирала выражений, хамила. Давала понять, что ты „грязь под ногтями“.
В отношении меня не единожды возбуждались уголовные дела. Но ни один из следователей — фамилии которых я тоже хорошо помню — не позволял себе так открыто демонстрировать личную неприязнь.
Я хотела, чтобы следствие как можно скорее закончилось, спросила у нее: „Сколько еще продлится эта волокита, когда я уже наконец поеду на „крытую тюрьму“.“ На что она ответила: „А с чего вы взяли, что туда поедете? Вы будете отбывать срок в ИК-24 в Заречье“».
Если на Земле существует ад, то он в колонии в Заречье
После суда, который Кульша называет клоунадой, она попала в то самое Заречье. Там даже в определенный момент начала думать, что оказалась в условиях, лучших, чем в гомельской колонии. Проблемы начались через полтора-два месяца, когда тюремщики захотели признания вины и прошения о помиловании.
Сначала были просто беседы, потом — предложение в ультимативной форме, а потом манипуляции и устрашение:
«А потом пошел пресс. И я не могла себе даже представить, что мне влепят еще одну 411-ю статью. <…>
Мне сказали: „Кульша, к сожалению, история вас ничему не учит. Будем продолжать“. И я пошла в ШИЗО. И если, Воля, на Земле существует ад, то он в колонии в Заречье…»
Во время пребывания в ШИЗО и ПКТ к ней в камеру обычно подсаживали других заключенных.
«Это очень сложные люди, с явными признаками психического расстройства, деградированные, из маргинальных слоев, очень грязные. Жуткая картина, еще и вонь стоит в камере. Я иногда не знала, сколько еще смогу это выдержать. Старалась просто об этом не думать. Спасала ходьба по камере. С утра до отбоя. Из угла в угол… пыталась настраивать себя на какой-то позитив».
Безнаказанный садист и склонение к сотрудничеству
«Как-то пришел оперативник, спрашивает: „Все устраивает?“ Говорю: „Нет, но у меня нет альтернативы“. Он говорит: „Альтернатива есть всегда“. — „А если я скажу нет“? — „Тогда я к тебе таких дураков накидаю, что у тебя голова зашатается“. И не обманул. Хотя казалось, ну куда уж похуже?» — вспоминает Кульша.
Она добавляет, что лечения почти не было. В бандеролях с медикаментами от родственников отказывали, мол, у нас самих есть ресурс:
«Все делалось так, чтобы причинить тебе побольше вреда. Ломали психически, после присоединилось физическое насилие. Избивал меня один и тот же сотрудник — Денис Валерьевич Никоненко. Полный отморозок, садист, отличается особой жестокостью. Причем не только в отношении политзаключенных, но и к женщинам, осужденным по бытовым статьям.
Я не раз обращалась к руководству управления Департамента исполнения наказаний по Гомельской области по поводу этого сотрудника, но те никак не реагировали. Мне кажется, они на самом деле не допускали мысли, что он способен на такие зверства либо просто держали в должности из-за кадрового дефицита.
Но начальник колонии точно был в курсе и покрывал Никоненко.
Считаю, этот человек ни в коем случае не должен работать с людьми, безопасность которых напрямую зависит от него.
Он чувствовал наслаждение, причиняя боль. И этот персонаж носил офицерские погоны, был физически силен, подготовлен… Ты понимаешь, в какое-то время, особенно непосредственно уже перед моим освобождением, был период, когда я поняла, что меня убивают. И что убьют рано или поздно. С каждым днем все становилось только похуже. Эти люди, если их можно людьми назвать, вели себя со мной таким образом, словно были уверены, что я оттуда не выйду».
Женщина мечтала, чтобы хоть кто-то — она или Полина Шарендо-Панасюк — вырвалась оттуда.
Первой вышла Шарендо-Панасюк — в феврале 2025-го. Она сразу же заговорила о Кульше про Кульшу, отмечая, что та «может стать первой женщиной, которая умрет в условиях этого ГУЛАГа». К призывам об освобождении в том числе Виктории позже присоединились европейские политики и эксперты ООН.
Кульша надеялась, что публичные свидетельства Шарендо-Панасюк о насилии в Заречье «свяжут палачам руки». И что они такой жестокости, как раньше, себе не позволят:
«Я ошибалась. Психологическое давление началось сразу, как только я вернулась в ИК-24. Люди в погонах хотели, чтобы я облила Полину грязью. На что я сказала, что никогда этого не сделаю, потому что мы с ней весь путь прошли по одним и тем же стопам, выпили одну и ту же горькую чашу.
Позже меня вызвал один из офицеров и сказал, что „если вдруг в этом году вам повезет и вы сможете выйти на свободу…“ и озвучил условия для реализации этого.
Среди них — обязательное сотрудничество, полное признание вины. Причем, я должна была подписывать документы о сотрудничестве на уровне оперативных отделов Департамента исполнения наказаний по Гомельской области, такой же пакет документов с ГУБОПиК, МВД и КГБ.
Мне предлагали доносить на политзаключенных Майорову и Гнаук. Я взяла бумажку и написала: „Поскольку коммуникация в условиях колонии между отрядами является нарушением локализации, преследуемой в административном порядке, является дисциплинарным нарушением, ничего объективного, информативного о данных осужденных сообщить не могу“».
Эту бумажку женщина передала одному из руководителей управления Департамента исполнения наказаний. Ему не понравилось, он предложил: «Тогда напиши на кого-нибудь еще».
«На что я ответила, что могу написать на его сотрудников оперативного отдела. Вскоре я снова попала в ШИЗО. Знаешь, это довольно сильно бьет по психике, когда понимаешь, что ты бессилен… Тем более что в штрафных изоляторах я провела в общей сложности больше года. Сроки в ПКТ я уже даже не считала.
Ты можешь кричать, тебя никто не услышит, с тобой могут делать все что угодно, и об этом никто не узнает. И ты реально боишься просто за свою жизнь.
Вместе с тем непонятно, почему каратели не осознают, что существует отдельная категория людей, которых невозможно сломать физически или психологически. Такие люди скорее покончат жизнь самоубийством, чем станут на колени перед преступным режимом», — отмечает Кульша.
Еще одна статья — перед выдворением
«5 декабря прошлого года в отношении меня было возбуждено новое уголовное дело — по статье 410, это „действия, которые дезорганизуют работу исправительного учреждения“. Наказание предусматривает до десяти лет лишения свободы. После этого у меня попросту опустились руки. Я поняла, что из этого концлагеря я не выйду никогда», — рассказывает Виктория.
Однако хорошие вести пришли, когда женщина была в больнице гомельской ИК-4, попав туда из Заречья. Там накануне того самого дня один из сотрудников намекнул, что в ближайшее время может произойти освобождение.
В какой-то момент ее вывели, и Виктория увидела сотрудника, который принес пакетик с деньгами и сказал, мол, с вашего счета были сняты средства, распишитесь в ведомости. За паспорт расписаться не предлагали. Как позже оказалось, его политзаключенную просто лишили:
«Меня переодели в гражданское, забрали форму и отвели на КП, откуда происходит освобождение. Мои коробки уже там стояли, их из Заречья привезли заранее.
Открываются ворота, вижу бус и людей в балаклавах. Мне стало страшно: было ощущение, что сейчас вывезут в лес и просто… знаешь… в затылок и все.
Меня еще больше передернуло, когда увидела на переднем сиденье лежащего человека с хозяйственной сумкой на голове. Его руки были пристегнуты спереди наручниками, он лежал без движения. Я была уверена, что передо мной мертвец.
Люди в балаклавах начали толкать меня в спину, мол, поднимайся в бус. А я не могу, у меня паника, отказываюсь. Меня, толкая, забросили туда и сказали: „Ложись, как он“. А у меня шея загипсована, говорю: „Физически не могу“. Тогда они разрешили сидеть, но надели наручники и на голову такую же сумку. И вот ты просто сидишь и понимаешь, что везут убивать».
После Виктория сообразила, что так беларусские силовики освобождают:
«И вот мы на закрытой украинской границе. Столько радости было, не передать! Я чрезвычайно благодарна украинским властям, президенту Зеленскому, волонтерам и всем тем, кто нас принимал и нами опекался. Низкий им поклон.
И хотя нас и предупредили, что Черниговскую область постоянно обстреливают, и мы постоянно спускались в бомбоубежище, никакой паники и страха не было. Я наконец чувствовала себя свободной! После того, что со мной произошло в ИК-24, совершенно не пугала вероятность быть убитой в Украине».
По словам женщины, сейчас она чувствует себя физически очень хорошо. Непросто в психологическом плане.
«Насчет Лукашенко, который сказал после нашего освобождения, что, почему я, мол, своим врагам должен паспорта отдавать, считаю, что с ним можно разговаривать только с позиции силы. Я поддерживаю санкции, но никому свое мнение не навязываю.
Надеюсь, что рано или поздно эти палачи ответят за свои черные дела. Я не хочу и не могу перевернуть страницу.
Очень хочу вернуться в Беларусь. Живу этой мечтой, этим моментом», — сказала экс-политзаключенная.
